Быть может не было войны и нам все это приснилось



Текст песни Александр Розенбаум — А может, не было войны

А может, не было войны
И людям все это приснилось:
Опустошенная земля,
Расстрелы и концлагеря,
Хатынь и братские могилы?

А может, не было войны,
И у отца с рожденья шрамы,
Никто от пули не погиб,
И не вставал над миром гриб,
И не боялась гетто мама?

А может, не было войны,
И у станков не спали дети,
И бабы в гиблых деревнях
Не задыхались на полях,
Ложась плечом на стылый ветер?

Люди, одним себя мы кормим хлебом,
Одно на всех дано нам небо,
Одна земля взрастила нас
Люди, одни на всех у нас дороги,
Одни печали и тревоги,
Пусть будет сном и мой рассказ.
Пусть будет сном и мой рассказ.

А может, не было войны?
Не гнали немцев по этапу,
И абажур из кожи — блеф,
А Муссолини — дутый лев,
В Париже не было гестапо?

А может, не было войны?
И «шмайсер» — детская игрушка,
Дневник, залитый кровью ран,
Был не написан Анной Франк,
Берлин не слышал грома пушек?

А может, не было войны,
И мир ее себе придумал?
Но почему же старики
Так плачут в мае от тоски? —
Однажды ночью я подумал

А может, не было войны,
И людям все это приснилось?

Or maybe there was no war
And people dreamed it all :
Desolate land ,
Executions and concentration camps ,
Hatyn mass graves ?

Or maybe there was no war ,
And his father with the birth of scars
No bullet should not perish,
And did not rise above the world mushroom
And not afraid ghetto mom ?

Or maybe there was no war ,
And machines are not the children slept ,
And women in the godforsaken villages
Did not suffer in the fields,
Lying on his shoulder froze the wind?

People , one we feed ourselves with bread ,
One at all given to us by heaven ,
One land has raised us
People all alone on our roads ,
Some sadness and anxiety ,
Let it be a dream , and my story .
Let it be a dream , and my story .

Or maybe there was no war ?
Not persecute Germans stage ,
And shades of skin — a bluff,
And Mussolini — phony lion
In Paris there was the Gestapo ?

Or maybe there was no war ?
And » Schmeisser » — A child’s toy
Diary , bloodstained wounds
Was not written by Anne Frank ,
Berlin did not hear the thunder of guns ?

Or maybe there was no war ,
And the world came up with it yourself ?
But why elderly
So cry of anguish in May ? —
One night I thought

Or maybe there was no war ,
And people dreamed it all ?

Источник статьи: http://onesong.ru/1/Aleksandr—Rozenbaum/tekst-pesni-A-mojet-ne-bylo-voyny

«А может, не было войны, и людям всё это приснилось?»

В областной газете «Приокская правда» за 1970 год попалась мне статья под заголовком «Колхозный овощевод» о Вере Ивановне Поляевой: «К Рыбному прорывались вражеские самолёты. Бомбили. В окрестных сёлах жили тревожно: шёл грозный 1942 год. По вечерам плотно занавешивали окна. Ужинали при свете моргаса. Еда была по-военному скромной. В семье Нефёдовых тоже картошка, огурцы, соль и тонкие ломтики нечистого хлеба. За столом, рядом с озабоченной матерью, старшая дочь Вера. Вокруг ещё пятеро вихрастых, с бледными заостренными личиками. Отца дома нет – мобилизован. Старший брат на фронте, с первого дня…
Каждый день Нефёдовы с нетерпением ждали почтальона. Не принесёт ли вестей от брата? Однажды вместо фронтового треугольника почтальон подал Вере бумажку: «Мобилизуешься на железнодорожный транспорт». Так 18-летняя Вера Нефедова стала работать в локомотивном депо…»
Время стремительно летит вперёд. И вот уже кажется, война, о которой так много пишут и говорят до сих пор, была когда-то давным-давно, в глубине ушедшего ХХ века, а ты не имеешь к ней никакого отношения: не слышала и не знаешь бомбёжек, не эвакуировалась, не голодала, не работала на трудовом фронте, не пахала на тракторе вместо ушедших на фронт мужчин, не получала похоронку, не пела и не читала стихов для раненых солдат в госпитале, а просто родилась в предпобедном 44 году и росла среди тех, кого называли победителями. Может, потому выросшие среди всенародного счастья освобождения от гитлеровских захватчиков, мы радовались жизни и были всегда и всем довольны.
Уходят ветераны войны. Скоро и спросить-то будет не у кого: «А как это было?» Остаются только молчаливые фотографии военных лет. А как хочется, чтобы они заговорили. Что может быть лучше живого рассказа? Рассказывать у нас умеют, душевно, правдиво, с грустью и гордостью. Вспоминают войну не только фронтовики, но и те, кому было тогда по 7, 10, 16 лет, как бы понимая, что теперь им переходит эстафета говорить о виденном и пережитом.

Клин-баба

Совершенно случайно разговорившись в магазине с жительницей Рыбного Валентиной Андреевной Агаповой, услышала я интереснейший рассказ о том, как её мама во время войны копала окопы под Рязанью в 1942 году. Конечно, я не могла успокоиться, пока не посетила Веру Ивановну, эту замечательную, очень добрую женщину, мать семерых детей.
– Пятнадцатый год мне шёл, когда война началась, – рассказывает она, – посылки на фронт посылали. Мама моя, как и другие женщины, шерсть пряла и носки вязала, и рваные штопала, их у нас много лежало. Всё это на фронт солдатам отправляли.
Я и окопы копала, и в конфетном цехе работала, для солдат конфеты делали, «раковые шейки». А цех – простой дощатый сарай. Там столы стояли, они должны были быть всегда обязательно горячими. Представляешь, а электричества-то не было. В стенку, в доски такие специальные крюки вбили. Замес делали из 10 килограммов. 10 килограммов горячей смеси девчушке надо было поднять и на крюк кинуть. Здесь же пресс и коробка стоит, сушилки. В коробку запечатывали – и на фронт. Так что мне война пришлась здорово. Надо было солдат кормить .
Поезда через Рыбное шли, их бомбили. И мертвецов таскать приходилось, которых с поездов снимали. «Пожарка» на Школьной улице стояла и пакгауз, теперь уже на этом месте ничего этого нет. Мёртвых в «пожарку» складывали, а потом хоронили. 70 лет прошло. Господи, мне вспоминать не хочется.
– Вера Ивановна, а ведь на нашем кладбище и немцев во время войны хоронили? – спрашиваю я.
– Да кого там только не хоронили! – тяжело вздыхает Вера Ивановна. – Работала я и в Заготживсырье (контора раньше такая была). Шкуры мы грузили, из них подмётки для солдатских сапог делали. Шкуры бугаев-быков, тяжеленные, да соли в них килограмма два: мы же их солили. Тюк весил не менее 80–90 кг. Попробуй, подними.
Ты вот знаешь, что такое клин-баба? Клин-баба – это такая кадушка деревянная и в ней лом заострённый внизу, а на ней набиты четыре железных скобы вместо ручек. Представляешь: две девочки берутся за эти ручки и бьют по мёрзлой земле. Вот тебе и клин-баба! Клин-баба и кирка – вот и весь наш инструмент.
Противотанковые рвы копали в Ситниках. Потом в Ногине. Весь день долбили. В воде стояли по грудь в речке Мощёнке. Один берег должен был быть, как стена, отвесный, чтобы танки немецкие не прошли. Чтобы он слез в речку, а вылезти не мог. Вот мы и копали, с 1941 по 1944 год.
А личные документы у нас все отобрали и сожгли, чтобы немцам не досталось. У меня вот одна единственная справка и осталась, (показывает) я её уж подклеила, вот и берегу. Ох, – грустно вздыхает Вера Ивановна, – всё-то и не вспомнишь.
– Вера Ивановна, а немецкие самолёты над вами летали, когда вы работали?
– Летали. А немцев-то я сама лично видела, как они по большому базару нашему рыбновскому проехали, 5 мотоциклов. Какие-то с совестью, наверное, были. Стреляли холостыми, никого не убили.
– Мама, а расскажи, как ты сводки собирала на лошади, – подсказывает Валентина Андреевна.
– Вы ещё и верхом умели ездить? – с восхищением спрашиваю я Веру Ивановну.
– И верхом ездила. Да как ещё! Это когда в Храпове окопы копали, а штаб в церкви стоял, в Ситниках. Вот кто-то и проболтался, что я верхом ездить умею. Меня и послали сводки собирать, кто сколько выкопал. Каждый вечер собирала и в Ситники возила.
Я с лошадьми работала много. Пригнали своим ходом с Украины табун элитных жеребцов. Каждого надо было очень хорошо чистить. Начальник конюшни придёт проверять, носовой платок на два пальца намотает, по лошади проведёт. Чисто – значит, ставь коня в денник. Однажды такой случай был. Стала заводить жеребца в денник, а он как схватил меня за воротник и посадил в овсяную кормушку…
Вера Ивановна, а как вы с мужем познакомились?
– Тогда книг-то столько не было, как сейчас. Вот и пошла я в библиотеку узнать, что это за Гитлер такой. Через железную дорогу переходила, а тут эшелон с нашими солдатами. Вот и познакомились. А потом через две недели сватать он меня приехал…
– Мама награждена медалью «Материнская слава», – добавляет Валентина Андреевна. – Нас у неё семеро было: четыре сына и три дочери. Зарплата маленькая. И вязала, и шила. И очень вкусно готовила. У нас и корова была, и поросята, и куры, и гуси. Голодные не сидели.
– Вера Ивановна, а вы родом откуда? – задаю вопрос.
– Родилась я в Нижнем Аблове. Отец мой, Иван Васильевич Петров, всю войну прошёл. В специальном поезде служил. В нем были и врач, и медсестры, и мед-братья. Он до Германии дошёл. Когда дорогу бомбили, железнодорожники быстро пути восстанавливали.
Отец рассказывал: однажды в Польше поезд остановился, отец выскочил к колодцу, воды набрать. Услышал детские голоса. Глянул, а колодец весь детьми забит. Немцы их туда затолкали. Некоторые живые ещё были. Многих ребятишек спасли тогда наши солдаты.
– Вера Ивановна, где вы были в День Победы, радость, наверное, была необыкновенная?
– Дома я была. Конечно, радовались все. Мужики, бабы собрались и на радостях в лапту играли…

Мамка моя

Передо мной лежат фотографии двух Катюш: Екатерины Васильевны Афиногеновой (Корнюхиной), Екатерины Семеновны Есениной (Морозовой). Они не знали друг друга, но все трое участвовали в строительстве оборонительных сооружений на рыбновской земле, и с одинаковыми чувствами и переживаниями вспоминали о своей военной юности и работе на трудовом фронте.
Не так давно ушла из жизни Екатерина Семёновна Есенина, прожила она более 90 лет. Уж очень мне хотелось узнать, почему у неё есенинская фамилия, а беседа наша с ней тогда ушла в другую тему, военную. Рассказала она мне как строили укрепительные сооружения в Сельцах, как работали, голодали, выживали в годы Великой Отечественной войны.
– На трудовом фронте работала я и в Высоком, и в Батурине, и в Веселёве, и в лесу в Сельцах. И на торфе была. Ой, тогда морозы сильные были. Лопаты не брали землю,ее взрывали. Мне тогда 24 года было. Мы всё время голодали. Я хлеб хорошо пекла. Картошку тёрли и хлеб из неё пекли. А ещё за реку ходили и собирали конский щавель и лепёшки пекли. Иногда солдатам румынам эти лепёшки в Сельцах продавали. Когда война кончилась, дочке моей два с половиной года было.
Её дочка Верочка, Вера Ивановна Чувилина, всегда ласково называла Екатерину Семёновну «мамка моя», и очень заботливо ухаживала за ней до последних дней. Шли они с ней по трудной жизни вместе. И всегда поддерживали друг друга.
Екатерина Васильевна Афиногенова, недавно покинувшая этот мир, рассказала мне:
– Дом у нас в Мощёнах был большой, и у нас всегда кто-нибудь жил, – вспоминала Екатерина Васильевна. – Дом наш у дороги стоял. Вот гонят скот с Серебряных прудов, пасут на лугах быков, коров. Погонщики соломы настелют, на ней и спали. Бабушка ворчала:
– Опять Кате полы мыть.
А мама, бывало, скажет:
– Мамаш, а наши-то ведь теперь тоже где-нибудь, может, вот так же ночуют.
– Да, – скажет бабушка, – ты, пожалуй, права. Пусть ночуют.
(С грустью вспомнился и мне мамин рассказ, как в 1941 году её, молоденького ветфельдшера, прикомандировали к группе, которая сопровождала в эвакуацию стадо крупного рогатого скота из Смоленской области в Рязанскую.
Они шли пешком как раз через рыбновские сёла Алёшню и Мощёны и, возможно, что ночевать моя Надежда Александровна останавливалась в гостеприимном доме у дороги в семье Корнюхиных. – З. Дикун).
– Как едешь в Ногино, – продолжает Екатерина Васильевна, – на склоне, на правой стороне, всегда картошку сажали, а мы как раз её копали. Уж белые мухи летели… И вдруг немецкий самолёт. Мы перепугались. Все на землю попадали. А он на бреющем полёте стал листовки разбрасывать. Я подняла одну и домой принесла, маме показать. Они агитировали: не бойтесь, мол, помогайте нашим офицерам, нашей армии. Мама как глянула:
– Фу! Выбрось её, Катя, гадость такую. Ещё осмелились нас агитировать.
В 42 году окопы копали. Да, досталось нам. Так наловчились лопатой орудовать… Я копала окопы ровно три месяца. От Дягилева до Батурина гнали этот ров.
Рассказала мне Екатерина Васильевна и о том, как в их доме во время войны три дня на постое была Дарья Матвеевна Гармаш со своей бригадой трактористок:
– Это была тихая такая бригада. Разговаривали вполголоса, шёпотом, очень уставали. Работали до потери сознания. Мне-то было уже 15–16 лет. Я понимала, что такое пришёл с работы и язык не ворочается, чтобы разговаривать. Разувались у порога. Ставили свою обувь, одежду вешали. Мама им наливала водички, они руки мыли и садились за стол обедать. Пища была такая простая, крестьянская: щи, каша всякая, гречку давали в колхозе. Потихоньку поедят и, как снопы, валились на свои матрасы. Смотришь, уже спят. Это днём, а вечером они работали, они допоздна работали.
У них и одеял-то не было, а обувь – сапоги и ботинки армейские, и у всех шерстяные носки.
– А пели когда-нибудь?
– Нет, никогда не пели, поедят и спать. Они очень уставали.
– А когда окопы копали, у вас кто-нибудь жил?
– Ой, жили три дивчины из авиашколы, такие уже взрослые. Они всю зиму жили у нас. Бывало, маме скажут:
– Тетя Ксюша, можно мы у вас потанцуем, а полы завтра вам вымоем.
Из Алешкова они были.

Живите, зинаида семёновна!

Хожу по улице Рабочих и вижу часто бабушку, живёт она напротив колодца. Остановлюсь, поговорим, не замёрзла ли водичка в колодце? Предложу ведёрко с водой до крыльца донести, а она мне, улыбаясь ласково:
– Да не надо, спасибо, милка. Я сама потихоньку, тут рядом!
Летом дойдёт до крылечка, ведёрко поставит, присядет на ступеньки и долго сидит, думает…
Весной ходила смотреть на половодье на Вожу, как раз накануне Дня Победы. Вижу, бабушка моя на крыльце сидит и опять о чем-то думает. А вот о чём? Что вспоминает тёплым весенним предпраздничным деньком?
Подошла, извинилась, поздоровалась. Спросила, как величать.
– Зинаида Семёновна я, Романова. А в девках Самсонова была, из Нового Батурина я, у нас там много Самсоновых. Я сюда замуж вышла, вот и фамилию мужа стала носить.
– А сколько вам лет? – спрашиваю.
– Уж много! С 24-го года я. Сколько моих уж померло, а я всё живу, – вздыхает. – Земля, когда же ты меня возьмёшь?
– Да что вы, Зинаида Семеновна, живите! Здоровьето, слава Богу, ещё позволяет. Вот и воду ещё из колодца сами носите.
Спрашиваю:
– Зинаида Семеновна, а где вы работали?
– И где я только не работала: и в колхозе, и на железной дороге, и в железнодорожной больнице. Во время войны на металлобазу нас послали под Рязанью, в общежитии жили. Мужики железки резали, а мы в кучу складывали, а другой раз, что полегче, и сами грузили на платформу.
– На трудовом фронте, значит, работали…

Источник статьи: http://rybnoe.net/publ/rybnoe/nauka_i_obrazovanie/a_mozhet_ne_bylo_vojny_i_ljudjam_vsjo_ehto_prisnilos/23-1-0-113

«А может, не было войны, и людям всё это приснилось?»

В областной газете «Приокская правда» за 1970 год попалась мне статья под заголовком «Колхозный овощевод» о Вере Ивановне Поляевой: «К Рыбному прорывались вражеские самолёты. Бомбили. В окрестных сёлах жили тревожно: шёл грозный 1942 год. По вечерам плотно занавешивали окна. Ужинали при свете моргаса. Еда была по-военному скромной. В семье Нефёдовых тоже картошка, огурцы, соль и тонкие ломтики нечистого хлеба. За столом, рядом с озабоченной матерью, старшая дочь Вера. Вокруг ещё пятеро вихрастых, с бледными заостренными личиками. Отца дома нет – мобилизован. Старший брат на фронте, с первого дня…
Каждый день Нефёдовы с нетерпением ждали почтальона. Не принесёт ли вестей от брата? Однажды вместо фронтового треугольника почтальон подал Вере бумажку: «Мобилизуешься на железнодорожный транспорт». Так 18-летняя Вера Нефедова стала работать в локомотивном депо…»
Время стремительно летит вперёд. И вот уже кажется, война, о которой так много пишут и говорят до сих пор, была когда-то давным-давно, в глубине ушедшего ХХ века, а ты не имеешь к ней никакого отношения: не слышала и не знаешь бомбёжек, не эвакуировалась, не голодала, не работала на трудовом фронте, не пахала на тракторе вместо ушедших на фронт мужчин, не получала похоронку, не пела и не читала стихов для раненых солдат в госпитале, а просто родилась в предпобедном 44 году и росла среди тех, кого называли победителями. Может, потому выросшие среди всенародного счастья освобождения от гитлеровских захватчиков, мы радовались жизни и были всегда и всем довольны.
Уходят ветераны войны. Скоро и спросить-то будет не у кого: «А как это было?» Остаются только молчаливые фотографии военных лет. А как хочется, чтобы они заговорили. Что может быть лучше живого рассказа? Рассказывать у нас умеют, душевно, правдиво, с грустью и гордостью. Вспоминают войну не только фронтовики, но и те, кому было тогда по 7, 10, 16 лет, как бы понимая, что теперь им переходит эстафета говорить о виденном и пережитом.

Клин-баба

Совершенно случайно разговорившись в магазине с жительницей Рыбного Валентиной Андреевной Агаповой, услышала я интереснейший рассказ о том, как её мама во время войны копала окопы под Рязанью в 1942 году. Конечно, я не могла успокоиться, пока не посетила Веру Ивановну, эту замечательную, очень добрую женщину, мать семерых детей.
– Пятнадцатый год мне шёл, когда война началась, – рассказывает она, – посылки на фронт посылали. Мама моя, как и другие женщины, шерсть пряла и носки вязала, и рваные штопала, их у нас много лежало. Всё это на фронт солдатам отправляли.
Я и окопы копала, и в конфетном цехе работала, для солдат конфеты делали, «раковые шейки». А цех – простой дощатый сарай. Там столы стояли, они должны были быть всегда обязательно горячими. Представляешь, а электричества-то не было. В стенку, в доски такие специальные крюки вбили. Замес делали из 10 килограммов. 10 килограммов горячей смеси девчушке надо было поднять и на крюк кинуть. Здесь же пресс и коробка стоит, сушилки. В коробку запечатывали – и на фронт. Так что мне война пришлась здорово. Надо было солдат кормить .
Поезда через Рыбное шли, их бомбили. И мертвецов таскать приходилось, которых с поездов снимали. «Пожарка» на Школьной улице стояла и пакгауз, теперь уже на этом месте ничего этого нет. Мёртвых в «пожарку» складывали, а потом хоронили. 70 лет прошло. Господи, мне вспоминать не хочется.
– Вера Ивановна, а ведь на нашем кладбище и немцев во время войны хоронили? – спрашиваю я.
– Да кого там только не хоронили! – тяжело вздыхает Вера Ивановна. – Работала я и в Заготживсырье (контора раньше такая была). Шкуры мы грузили, из них подмётки для солдатских сапог делали. Шкуры бугаев-быков, тяжеленные, да соли в них килограмма два: мы же их солили. Тюк весил не менее 80–90 кг. Попробуй, подними.
Ты вот знаешь, что такое клин-баба? Клин-баба – это такая кадушка деревянная и в ней лом заострённый внизу, а на ней набиты четыре железных скобы вместо ручек. Представляешь: две девочки берутся за эти ручки и бьют по мёрзлой земле. Вот тебе и клин-баба! Клин-баба и кирка – вот и весь наш инструмент.
Противотанковые рвы копали в Ситниках. Потом в Ногине. Весь день долбили. В воде стояли по грудь в речке Мощёнке. Один берег должен был быть, как стена, отвесный, чтобы танки немецкие не прошли. Чтобы он слез в речку, а вылезти не мог. Вот мы и копали, с 1941 по 1944 год.
А личные документы у нас все отобрали и сожгли, чтобы немцам не досталось. У меня вот одна единственная справка и осталась, (показывает) я её уж подклеила, вот и берегу. Ох, – грустно вздыхает Вера Ивановна, – всё-то и не вспомнишь.
– Вера Ивановна, а немецкие самолёты над вами летали, когда вы работали?
– Летали. А немцев-то я сама лично видела, как они по большому базару нашему рыбновскому проехали, 5 мотоциклов. Какие-то с совестью, наверное, были. Стреляли холостыми, никого не убили.
– Мама, а расскажи, как ты сводки собирала на лошади, – подсказывает Валентина Андреевна.
– Вы ещё и верхом умели ездить? – с восхищением спрашиваю я Веру Ивановну.
– И верхом ездила. Да как ещё! Это когда в Храпове окопы копали, а штаб в церкви стоял, в Ситниках. Вот кто-то и проболтался, что я верхом ездить умею. Меня и послали сводки собирать, кто сколько выкопал. Каждый вечер собирала и в Ситники возила.
Я с лошадьми работала много. Пригнали своим ходом с Украины табун элитных жеребцов. Каждого надо было очень хорошо чистить. Начальник конюшни придёт проверять, носовой платок на два пальца намотает, по лошади проведёт. Чисто – значит, ставь коня в денник. Однажды такой случай был. Стала заводить жеребца в денник, а он как схватил меня за воротник и посадил в овсяную кормушку…
Вера Ивановна, а как вы с мужем познакомились?
– Тогда книг-то столько не было, как сейчас. Вот и пошла я в библиотеку узнать, что это за Гитлер такой. Через железную дорогу переходила, а тут эшелон с нашими солдатами. Вот и познакомились. А потом через две недели сватать он меня приехал…
– Мама награждена медалью «Материнская слава», – добавляет Валентина Андреевна. – Нас у неё семеро было: четыре сына и три дочери. Зарплата маленькая. И вязала, и шила. И очень вкусно готовила. У нас и корова была, и поросята, и куры, и гуси. Голодные не сидели.
– Вера Ивановна, а вы родом откуда? – задаю вопрос.
– Родилась я в Нижнем Аблове. Отец мой, Иван Васильевич Петров, всю войну прошёл. В специальном поезде служил. В нем были и врач, и медсестры, и мед-братья. Он до Германии дошёл. Когда дорогу бомбили, железнодорожники быстро пути восстанавливали.
Отец рассказывал: однажды в Польше поезд остановился, отец выскочил к колодцу, воды набрать. Услышал детские голоса. Глянул, а колодец весь детьми забит. Немцы их туда затолкали. Некоторые живые ещё были. Многих ребятишек спасли тогда наши солдаты.
– Вера Ивановна, где вы были в День Победы, радость, наверное, была необыкновенная?
– Дома я была. Конечно, радовались все. Мужики, бабы собрались и на радостях в лапту играли…

Мамка моя

Передо мной лежат фотографии двух Катюш: Екатерины Васильевны Афиногеновой (Корнюхиной), Екатерины Семеновны Есениной (Морозовой). Они не знали друг друга, но все трое участвовали в строительстве оборонительных сооружений на рыбновской земле, и с одинаковыми чувствами и переживаниями вспоминали о своей военной юности и работе на трудовом фронте.
Не так давно ушла из жизни Екатерина Семёновна Есенина, прожила она более 90 лет. Уж очень мне хотелось узнать, почему у неё есенинская фамилия, а беседа наша с ней тогда ушла в другую тему, военную. Рассказала она мне как строили укрепительные сооружения в Сельцах, как работали, голодали, выживали в годы Великой Отечественной войны.
– На трудовом фронте работала я и в Высоком, и в Батурине, и в Веселёве, и в лесу в Сельцах. И на торфе была. Ой, тогда морозы сильные были. Лопаты не брали землю,ее взрывали. Мне тогда 24 года было. Мы всё время голодали. Я хлеб хорошо пекла. Картошку тёрли и хлеб из неё пекли. А ещё за реку ходили и собирали конский щавель и лепёшки пекли. Иногда солдатам румынам эти лепёшки в Сельцах продавали. Когда война кончилась, дочке моей два с половиной года было.
Её дочка Верочка, Вера Ивановна Чувилина, всегда ласково называла Екатерину Семёновну «мамка моя», и очень заботливо ухаживала за ней до последних дней. Шли они с ней по трудной жизни вместе. И всегда поддерживали друг друга.
Екатерина Васильевна Афиногенова, недавно покинувшая этот мир, рассказала мне:
– Дом у нас в Мощёнах был большой, и у нас всегда кто-нибудь жил, – вспоминала Екатерина Васильевна. – Дом наш у дороги стоял. Вот гонят скот с Серебряных прудов, пасут на лугах быков, коров. Погонщики соломы настелют, на ней и спали. Бабушка ворчала:
– Опять Кате полы мыть.
А мама, бывало, скажет:
– Мамаш, а наши-то ведь теперь тоже где-нибудь, может, вот так же ночуют.
– Да, – скажет бабушка, – ты, пожалуй, права. Пусть ночуют.
(С грустью вспомнился и мне мамин рассказ, как в 1941 году её, молоденького ветфельдшера, прикомандировали к группе, которая сопровождала в эвакуацию стадо крупного рогатого скота из Смоленской области в Рязанскую.
Они шли пешком как раз через рыбновские сёла Алёшню и Мощёны и, возможно, что ночевать моя Надежда Александровна останавливалась в гостеприимном доме у дороги в семье Корнюхиных. – З. Дикун).
– Как едешь в Ногино, – продолжает Екатерина Васильевна, – на склоне, на правой стороне, всегда картошку сажали, а мы как раз её копали. Уж белые мухи летели… И вдруг немецкий самолёт. Мы перепугались. Все на землю попадали. А он на бреющем полёте стал листовки разбрасывать. Я подняла одну и домой принесла, маме показать. Они агитировали: не бойтесь, мол, помогайте нашим офицерам, нашей армии. Мама как глянула:
– Фу! Выбрось её, Катя, гадость такую. Ещё осмелились нас агитировать.
В 42 году окопы копали. Да, досталось нам. Так наловчились лопатой орудовать… Я копала окопы ровно три месяца. От Дягилева до Батурина гнали этот ров.
Рассказала мне Екатерина Васильевна и о том, как в их доме во время войны три дня на постое была Дарья Матвеевна Гармаш со своей бригадой трактористок:
– Это была тихая такая бригада. Разговаривали вполголоса, шёпотом, очень уставали. Работали до потери сознания. Мне-то было уже 15–16 лет. Я понимала, что такое пришёл с работы и язык не ворочается, чтобы разговаривать. Разувались у порога. Ставили свою обувь, одежду вешали. Мама им наливала водички, они руки мыли и садились за стол обедать. Пища была такая простая, крестьянская: щи, каша всякая, гречку давали в колхозе. Потихоньку поедят и, как снопы, валились на свои матрасы. Смотришь, уже спят. Это днём, а вечером они работали, они допоздна работали.
У них и одеял-то не было, а обувь – сапоги и ботинки армейские, и у всех шерстяные носки.
– А пели когда-нибудь?
– Нет, никогда не пели, поедят и спать. Они очень уставали.
– А когда окопы копали, у вас кто-нибудь жил?
– Ой, жили три дивчины из авиашколы, такие уже взрослые. Они всю зиму жили у нас. Бывало, маме скажут:
– Тетя Ксюша, можно мы у вас потанцуем, а полы завтра вам вымоем.
Из Алешкова они были.

Живите, зинаида семёновна!

Хожу по улице Рабочих и вижу часто бабушку, живёт она напротив колодца. Остановлюсь, поговорим, не замёрзла ли водичка в колодце? Предложу ведёрко с водой до крыльца донести, а она мне, улыбаясь ласково:
– Да не надо, спасибо, милка. Я сама потихоньку, тут рядом!
Летом дойдёт до крылечка, ведёрко поставит, присядет на ступеньки и долго сидит, думает…
Весной ходила смотреть на половодье на Вожу, как раз накануне Дня Победы. Вижу, бабушка моя на крыльце сидит и опять о чем-то думает. А вот о чём? Что вспоминает тёплым весенним предпраздничным деньком?
Подошла, извинилась, поздоровалась. Спросила, как величать.
– Зинаида Семёновна я, Романова. А в девках Самсонова была, из Нового Батурина я, у нас там много Самсоновых. Я сюда замуж вышла, вот и фамилию мужа стала носить.
– А сколько вам лет? – спрашиваю.
– Уж много! С 24-го года я. Сколько моих уж померло, а я всё живу, – вздыхает. – Земля, когда же ты меня возьмёшь?
– Да что вы, Зинаида Семеновна, живите! Здоровьето, слава Богу, ещё позволяет. Вот и воду ещё из колодца сами носите.
Спрашиваю:
– Зинаида Семеновна, а где вы работали?
– И где я только не работала: и в колхозе, и на железной дороге, и в железнодорожной больнице. Во время войны на металлобазу нас послали под Рязанью, в общежитии жили. Мужики железки резали, а мы в кучу складывали, а другой раз, что полегче, и сами грузили на платформу.
– На трудовом фронте, значит, работали…

Источник статьи: http://rybnoe.net/publ/rybnoe/nauka_i_obrazovanie/a_mozhet_ne_bylo_vojny_i_ljudjam_vsjo_ehto_prisnilos/23-1-0-113


Adblock
detector